Команда молодости нашей, команда без которой нам не жить… Часть 1

У Вас, читатель уважаемый, есть  ещё одна возможность убедиться в том, что  наш журнал слово своё держит. Например, анонсировал встречу в гостиной «Вестника Грушевского» с дорогими нашими земляками – олимпийскими чемпионами Николаем Авиловым и Яковом Железняком. И просим покорно поучаствовать в этой встрече. Присоединяйтесь к беседе журналиста Кима Каневского и вышепоименованных дорогих гостей. Как говорится, бойцы вспоминают… Особый интерес эта беседа, думается, представляет для тех, кому интересны прошлое Одессы и одесситов, и то в нём, что во многом определило современность. Тем более, всё это – глазами коренных наших земляков, людей знаменитых и мыслящих, умеющих в кутерьме современности остановиться, оглянуться и откровенно потолковать о главном. Итак…

К.К. – Прежде чем  получить медаль Олимпийских игр, однажды нужно было,  как минимум,  родиться на свет. Несколько слов об этом. Семья и школа.

Железняк Яков Ильич

Я.Ж.– Мы не виноваты и не наша заслуга:  нас родили. Я родился до войны, мама только закончила медицинский институт в этом году и не успела даже определиться на работу –  началась война. И мы поехали. Маму мобилизовали, а я был у нее на руках. Весь ее выпуск ушел на фронт, а я  обременил мамочку свою. И она  с моим дедушкой была назначена сопровождать раненых. А под Новороссийском  судно разбомбили. Так началась моя героическая жизнь – под огнём и в  поездках. Мне было несколько месяцев, когда  уже пошел-поехал. И  стал ездить очень часто и очень много, и ходить, и ездить, и плыть. И летать. Кто-то где-то, высоко-далеко, водил указательным пальцем по карте и глобусу. А мы, простые-смертные, даже и самые маленькие, перемещались в указанных направлениях…

Да, а пароход разбомбили, дедушка привязал меня к себе простынями и сказал маме: «Ты спасайся, а я Яничку спасу». И мама (то, что из рассказов  помню) – рассказывала: «Я посмотрела, попадет он в лодку с борта или нет». Он прыгал вместе со мной. В общем, попали мы оба в лодку.  И через пару дней они на берегу встретились. Правда, для нее осталось загадкой, как и чем он меня кормил-поил. Вот это и было началом моего творческого пути. У Коли она была немножечко другой, наверно. Он ведь ненамного  младше меня. Всего лишь – на Великую Отечественную войну…

Авилов Николай Викторович

Н.А.-  Совпадение случайно, но символично: мы с вами встретились и беседуем через 80 лет после начала войны. И Якову Ильичу – тоже 80 лет. Юбилей, можно сказать, со слезами на глазах. Да его судьба и дальше была, можно сказать, не слишком монотонной. Так?

Я.Ж. – Тогда мы, я плюс мама, плюс раненые проделали недурное турне: представьте,  оказались в  Самарканде. И  до 44-го года, пока Одессу не освободили, были в сказочном этом городе. Мама служила  хирургом. Похоже на литературу, на сценарий. Но это была самая настоящая реальная жизнь.  Не зря говорят,  жизнь каждого человека – роман, но не на всех есть  Шекспир. И тогда она на первых операциях, по специализации педиатр, детский врач,  пилила руки, ноги, прочее. И в большом количестве.   Говорит: «На первых операциях падала в обморок». И там была одна врач, фамилия ее Гроссман, немка, старая большевичка… Мама говорит: «Она меня в прямом смысле била, и только благодаря ей, я стала настоящим врачом».  И стала она ещё и волевым человеком. Много лет спустя,  эта Гроссман после войны работала в Кремлевской больнице. И когда была история с кремлевскими врачами…

К.К.– «Врачи – вредители»?

Я.Ж. – Да. Ее тоже упаковали куда-то. Но выжила. И когда  выпустили, – я в это время уже служил в армии, – и нас, ЦСКА,  Центральный спортивный клуб армии,  вызвал на  сбор молодых перспективных ребят в Москве,  я навестил её  в шинели.   В семье есть фото –  она меня держала на руках. А тут я, такой себе военный пришел, добрый молодец,  Мы с ней ели пельмени. Я ее пытался расспросить обо всём, связанным  с кремлевскими делами «Врачей-вредителей».

К.К. – И что же?

Я.Ж. – Как партизанка, молчала, ничего не сказала.

К.К. – Кстати, хорошо отделалась, потому что не все вообще вышли потом на свободу.

Я.Ж. – Да. Им, реабилитированным,  за гостиницей «Пекин» построили дом, новенький, современный, небольшой, где-то 3-4 этажа.

К.К. – Чтобы не болтали лишнего… Кстати, как она тебя узнала?

Я.Ж. – Не  сразу, конечно. Но вспомнила и меня, и маму. И войну…

К.К. – Но, тем не менее, ты, так или иначе, был замешан в этом врачебном вредительстве?

Я.Ж. – Да. Ну, именно: так или иначе. Более – иначе.

К.К. – Тогда говорили, помнится: – иногда и дальние родственники, и случайные знакомые  могут принести большие неприятности…

Я.Ж. – И проносили. Близкие родственники. Когда  жили в Самарканде, с нами была  бабушка, жена моего дедушки, которую я не помню, конечно. Она была – барыня. Из очень богатой семьи, а дедушка –  из бедной. Но она была диктатор домашний. Дирижировала пародом. Мама, по преданию,  рожала в муках. И бабушка  выставила моего папу за дверь,  говорит: «Иди к своим родителям спать. Мурочке (так называли мою маму дома) нужен покой». Он протестовал: мол,  хочу быть со своей семьей, со своим сыном, буду на полу спать, около кровати, мне ничего не надо. «Нет, уходи». В общем, она его вытурила. И когда его завод, где он работал инженером, эвакуировали, он хотел  забрать меня и маму. Бабушка сказала: «Нет! Или всех нас забираешь, или Мурочку с Яничкой не отдадим».  «Нельзя, – объяснял, – Разрешают только первых родственников». И у него еще мама, папа. В общем, она его опять вытурила. И он не уехал с заводом, а через некоторое время мою маму и дедушку мобилизовали, чтобы опять сопровождать раненых. И мы уехали, а он остался здесь вместе со всей своей семьей. И   все погибли. На 3-ей станции Большого Фонтана  –  местечко мемориальное. Я думаю, там косточки лежат их. Евреи выпустили Книгу памяти, и там они есть. Я только из этой книги узнал имена и отчества моих дедушки, бабушки по папиной линии.

К.К. – Но вот, подрос ты. И… в первый класс пошел в свое время, после войны?

Я.Ж. – Да. Мы вернулись в Одессу, а всем, кто возвращался в Одессу, тут же возвращали их квартиру.

К.К. – Правда, квартиры все были разграблены, мародерство тут было процветало…

Я.Ж. – У нас вышло иначе. Там у нас поселился и жил какой-то чекист. Первая моя в жизни встреча  с правоохранительными органами. Он говорит: «Идите отсюда». А моя мама, молодая коммунистка, говорит: «Как так?! Я добьюсь своего». Она была праведница,  очень активная. Один наших из родственников был чекистом. Она к нему.  И он ей сказал: «Ты езжай-ка  вообще из Одессы, чтобы хуже не было». Мамочка меня под мышку – и мы оказались в Кисловодске. Она стала завотделением в санатории. Такая страничка…

К.К. – Опять-таки, могло плохо кончиться. И кончалось хуже. Счастливый ты человек. Везучий. Это –  наследственное. От мамы.

Я. Ж. – И из Кисловодска мы уже вернулись в Одессу в 51-м году. Там что  плохо –  мало было детей. Мы жили на территории санатория, там была комнатка. И я один болтался, по этим горам гулял. Очень любил высоту. Когда  вернулись в Одессу,  на деревья старался залезать,  настолько  любил высоту. Мама вернулась в Одессу,  стала врачом в санатории, а потом – главврачом  санатория инвалидов войны. И я однажды сижу на высокой верхушке, дерева, шелковицу кушаю, громадная шелковица, а тут под дерево подошла парочка инвалидов, он и она…

К.К. – Ну, лечили, видно, хорошо…

Я.Ж. – А я, любитель высоты,  сижу наверху и думаю «Мама! Что ж это будет!». В общем, он ее уговаривал-уговаривал, я кашлянул – и они как рванули!

К.К. – Выходит,  тебе надо было в летчики или в парашютисты идти, а не в стрелки.

Я.Ж. – Да. Наверно. Но это передалось  моим внукам. Мой внук и  мой сын, во-первых, залезали на вышки, прыгали. Сын мой без всякого-якого с любой вышки прыгали, внук мой с любой вышки прыгает. Более того, они с парашюта прыгал. Меня бы кто-то заставил прыгнуть с парашюта тогда, а сейчас – тем более!

К.К. – Как сказал Пушкин, «в начале жизни школу помню я». Школа №… Одесская школа?

Я.Ж. – Я начал в Кисловодске – в первый класс пошел, причем это было сразу же после войны, где-то 47-й год, по-моему. Класс оборудовали в спортзале,  в классе было человек 50, наверно, из них человек 20 – ребята из детдома.

К.К. – Это же мужская школа была? Тогда отдельно учили ребят и девочек.

Я.Ж. – Да. И ребята-детдомовцы были вольного полета мальчиками. Они на этих шведских стенках лазили, то-се, что хотели, то и делали.

К.К.– Ну, это далеко. А вот в Одессе? Школа №…

Я.Ж. – 57.

К.К. – Это где?

Я.Ж. – Это знаменитая школа. Гальперина! При мне Гальперин пришел в эту школу.

К.К.– Он, помнится, просто был школьным учителем физкультуры тогда. И приводил школьников к нам на «Динамо».

Я.Ж. – Да, своих ребят он готовил к европейским играм. Так что, после 7-го класса я ушел в техникум, где записался в кружки. Я был у него далеко не самый любимый ученик.

К.К. – А стрелял там еще, в школе?

Я.Ж. – Нет. Начал в техникуме.

К.К. – Короче, это все было очень далеко от стрельбы, не считая войну?

Я.Ж. – Да. Пацаны нашего поколения во все виды спорта залезали.

К.К. – Но наган, ружье – это ж первое дело. Мечта!

Я.Ж. – Я записался в кружок бальных танцев, стрельбы и еще куда-то. После второй тренировки по стрельбе. Там по три патрона давали.

К.К. – Оружие?

Я.Ж.– Винтовка. Буймович –  это он меня толкнул в спорт. И определил в сборную команду к Дмитренко. Он говорил так: «В следующую тренировку  будешь тренироваться со сборной техникума». А там ребята-звезды, третий разряд.

К.К. – Т.е. ты попался? Это был рубеж?

Я.Ж. – Да.

К.К. – А будущее – судьба. Значит, вот там начиналось.

Я.Ж. – Да. И судьба.

К.К. – Что, зрение было острое, чтоб в снайпера?

Я.Ж. – Зрение у меня было хорошее.

К.К. – Рука твердая.

Я.Ж. – Точно. Я качался гантельками, у меня ручки были мощные. Мама как-то принесла две гантели с работы, и я сам себе  рекорды устанавливал –  то левой, то правой, то двумя. И ручки были крепенькие.  Вообще это  не обязательно для стрельбы. Может быть, для моего вида это было хорошо. Когда  готовились к олимпиаде, с нами работала комплексная научная группа. И  они сами еще не знали толком  – какие показания нужно у нас снимать, что делать. Но обязаны были  с нами работать, и давать какие-то рекомендации. И вот они начали измерять тремор оружия, датчик лепили на винтовку. И все стали в очередь, первые звезды сборной, и до меня очередь уже не доходила. Они по несколько раз каждый снимает показания. «Железняк, давай уже и ты сними». «Давай».  И у меня совсем маленький тремор получился, в 2 раза лучше, наверно. После снятия у меня этих показаний, у всех пропал интерес снимать показания. Вообще комплексная научная группа – интересная. Непосредственно перед олимпиадой, я иду первым номером, уже с  большим отрывом,  весь сезон иду хорошо и еще захватил прошлый – Спартакиаду Союза выиграл. Да ещё и  с рекордом выше мирового. У нас только на мировых чемпионатах фиксируются мировые рекорды. Там такие ребята, мои ровесники, друзья. И они мне:  «У нас черт знает  что получается!» «Что такое? Что случилось?» «По нашим  показаниям ты… далеко не первый номер». Чеееевоооо? А там у нас было три основных  претендента: один,  который давно  в сборной был, пока меня не было, и другой –  только появился. «Ты проигрываешь им всем». Я говорю: «А как вы определили это?» «Ну, смотри, вот мы засекали время стрельбы. Окно вот это – 10 метров, у него как часы отработанные, вот в этом месте выстрел, вот в этом месте выстрел, а у тебя – то здесь, то тут, то там. У тебя какая-то неразбериха». Я говорю: «Ребята, это же мой плюс, а не минус. Ну, вот представьте, он отработал, что у него только в одном месте выстрел, а если у него мушка хорошо стала здесь или здесь, или здесь. Нет. Он отрабатывает только в этих местах. А вдруг ветерочек подул?»

К.К. – Девиация. А пристреливали оружие?

Я.Ж. – Ну, а как же не пристреливаться! У каждого свое оружие было. И я им говорю, что  пытаюсь сделать хороший выстрел при первой возможности: она здесь была – я здесь сделал выстрел и т.д. А у него только одна возможность, у него выбора нет.

К.К. – Но это еще не «кабан» и не «олень», это просто мишень?

Я.Ж. – С фигурой кабана. Убежали, опять сели за бумаги, начали расчеты. Прибегают утром: «Ян, все в порядке! Ты выигрываешь».

К.К. – А вообще со временем вот эта социопсихология была с серьезными спортсменами – импортного происхождения.  А тогда у нас еще не было  этих художеств. Все придумано было, самодеятельно. Какой это был год?

Я.Ж. – Ну, олимпийский.

К.К. – Это уже мы у американцев позаимствовали тогда, получили эти рекомендации. А поначалу было, как в футболе: взял мяч и… фигач!

Н.В. – Ну, раньше и не было этих комлексных научных групп.  Их только ввели.

Я.Ж. – Я случайно стал заниматься этими видами скоростной стрельбы. Мне нравились они – динамика какая-то хорошая, понимаешь? И когда меня заставили стрелять  это упражнение, я говорю «Я ж не по этому делу». «Мы хотим освободиться от этого слабого нашего одесского упражнения “бегущий олень, бегущий кабан”». А можно было стрелять там 4 или 5 упражнений. Больше нельзя было. А у меня было два.  И я, конечно, там «нашлепал» – страшно вспомнить. Но мне понравилась эта история – именно то, что это динамичный вид стрельбы. И когда я начал работать, заниматься, какие только вопросы я ни задавал нашим ветеранам, опытным, мастерам спорта, они мне не могли ответить. «Ребята тебе специально не говорят». Я говорю: «Почему?» «Они не хотят, чтоб у них конкурент появился лишний». Я говорю: «Что Вы несете чушь собачью?! Они просто не знают».

К.К. – По Высоцкому: «Я признаюсь вам, как на духу: Такова вся спортивная жизнь…»

Я.Ж. – Дело в том, что вот это поколение передо мной, они вышли из окопов.

К.К. –Никандров – фигура. Очень известный человек…

Я.Ж. – Да. Он был звезда – будь здоров! Я с ним познакомился на чемпионате мира. У нас были разные федерации – Федерация пулевой стрельбы и Федерация стендовой стрельбы. И на чемпионате мира в Висбадене утром мы выходим все,  приехали даже разными группами.  И он: «Ну, где тут одессит, говорят, есть». Меня ему представили. Классный мужик! Так мы с ним подружились.

Никандров Юрий Степанович

К.К. – Он же настоящий фронтовик был? Или…

Я.Ж. – Да, самый настоящий.  Но не забывай, что он еще охотник и любил больше рассказывать, чем было на самом деле. Уже много лет спустя, когда мы свои истории рассказываем перед школьниками, студентами, рабочими, сидели мы как-то в компании, он мне: «Ян, а ты помнишь, как я на олимпиаде подошел к тебе, как я тебя настроил на стрельбу?» Он говорит – и уже верит в это! А я знаю, как это было. Его действительно послали ко мне, чтоб настроить молодого (31 год). Но ему уже полтинник, где-то так. Он подошел и честно говорит: «Ян, меня послали, чтобы тебя настроить. Но я знаю, что  только могу помешать, а ты знаешь, что нужно делать». И ушел. С благодарностью я это вспоминаю. А он запомнил в таком виде. И со временем сам  в это поверил.

Продолжение следует…

Собеседовал Ким Каневский

Подписывайтесь на наши ресурсы:

Facebook: www.facebook.com/odhislit/

Telegram канал: https://t.me/lnvistnik

Почта редакции: info@lnvistnik.com.ua

Якщо ви знайшли помилку, будь ласка, виділіть фрагмент тексту та натисніть Ctrl+Enter.

Leave a Reply