Особенности одесской журналистики… Часть 1

Держу в руках только что сошедшую со стапеля книгу «В Стране Журналистика». Как бы непроста была судьба этой Страны,  этой книги о ней, и её авторов  – академика О.В.Мальцева и моя, грешного, дело сделано: вот она, книга. Открываю наугад, попадаю в самые разные журналистские эпохи, жанры, виды, роды.

И отбросив ложную скромность, говорю себе и Вам, читатель дорогой: ярко, свежо, полезно. Охват более чем значительный.  Но уж так, видимо, устроен творческий интеллигент – даже в самом удачном случае хоть чего-нибудь ему, да не хватает. Вот  тот материал, который сейчас предлагается Вашему вниманию, вдруг подумалось – вполне мог  быть помещённым в новой нашей книге – в виде эпилога.

Объёмная беседа с полпредом журналистской династии (с конца 50-х ХХ века и по сей день ХХ1-го) многое откроет любознательным в этой самой Стране Журналистика. Когда-то, в 60-е фотокорреспондент «Комсомольской искры»  Михаил Рыбак посадил меня на один из редакционных столов и сфотографировал для публикации повести, которую я привёз из армии. Это был отец нынешнего моего собеседника Аркадия Рыбака, писателя, путешественника, коренного искровца, создателя и главы газеты и издательского комплекса «Порто-Франко», с первых жизненных шагов гражданина Страны Журналистика. Настоятельно рекомендую прислушаться к нашей беседе.

Рыбак – сын Рыбака

– Как было хорошо известно задолго до того,  как мы с тобой ступили на журналистскую стезю (хотя для многих нынешних, так сказать, журналистов это – новости), журналистика – род литературной деятельности. А таковая предполагает, среди прочего, известный минимум импрессионизма,  впечатления. Припомни первые твои самые ранние впечатления о журналистике, куда, по-видимому, все-таки притащил тебя папаша.

– Если вернуться в мое почти босоногое детство ( в босоножках), ситуация была иная. Ведь журналистика была не первой профессией моего отца, и он начал этим заниматься не с ранних лет.

– Он был, старики это помят, военным летчиком.

– Да, он  был военным летчиком. Но ещё  закончил геофак Одесского университета. И   преподавал одно время даже в школах. Тогда же  вел кружки краеведческие. Его знакомый, работавший в газете,  некто Саша Береславский, в  самом конце  50-х его за руку привел в редакцию газеты «Черноморская коммунуна» –  к Володе Крыжановскому и сказал: «Вот парень с готовыми заметками про интересные какие-то там походы, находки и т.д.

– Кстати, он же фотографом был? Известнейшим фотокорреспондентом.

– Так в том-то и дело, что он не был фотографом изначально. Когда он вел эти краеведческие кружки, выходя с детьми на природу,  получал в качестве инвентаря фотоаппарат, и для того, чтобы потом засвидетельствовать, что они были там-то и там-то, ему надо было делать стенды. Вот тогда он впервые в жизни взял в руки фотоаппарат.

– Т.е. это случайно произошло?

– В принципе это произошло в связи с  его интересом к краеведению и необходимости  фиксировать  факты этого круга, накапливать, систематизировать знания о них.  Ну, конечно, и в связи с его способностями.  Он стал ещё и фотографировать.   Закончил к тому моменту уже два высших учебных заведения – военное и   гражданское, умел преподавать,  прекрасно владел словом. И вот на том этапе жизни своей он попал  в газету.  А  тут ещё я у него появился. В старые времена, как ты помнишь, никто в декретах по 3 года не сидел, то все работали, и куда меня было девать? Чуть подрос,  очень часто с батей бывал на съемках или крутился там в редакции – просто под ногами. Без всякой задней творческой и карьерной мысли. Он меня не собирался  «всовывать» ни в какую газету, ни я,  тем более.

– Это на Пушкинской было? Святое для каждого из нас место – Пушкинская, 32?

– Нет, это было еще в старом обкоме комсомола на Куликовом поле. На четвёртом этаже. Оттуда на Пушкинскую съехала областная молодёжная газета «Комсомольская искра». В которой со временем, правда, уже по другому адресу, мы с тобой и познакомились. Но поначалу он в областной газете «Черноморская коммуна» просто напечатал пару снимков. Потом  работал по газетной части –  его первая штатная работа была в «Південній зорі», которая, кстати, базировалась в Одессе, но обслуживала Беляевский и еще какой-то район. А вот когда где-то в 1963-ем его пригласили в «Комсомольское племя», которое находилось на площади, туда он периодически стал с собой брать. Я там крутился. Потом, когда газета переехала на Пушкинскую, я был уже постарше. И  еще больше мелькал и мешал работать.

– Знаешь, вот интересно. Маленькая судьба маленького человека, ребёнка, а она все время налагается на  кальку большой судьбы огромной страны. Для молодого современного читателя эти адреса-переезды ни о чём не говорят. А ведь речь – об исторических вехах. Никита Хрущёв и компания упёрлись в 60-е лбами в противоречия и тормоза развития страны. И с элегантностью глупцов отменили горкомы партии и комсомола. А учредили экономрайоны, во главе с совнархозами (у нас появился Черноморский экономический район), обкомы сельские и промышленные. И на четвёртом этаже ОК ЛКСМУ, на месте экс-горкома, образовался вакуум. Туда переехала областная молодёжка. На пару лет, пока Никита не слетел. Потом   восстановили горкомы. И молодёжная газета вернулась на Пушкинскую. Кстати, на печати «Комсомольской искры» уже и в наше с тобой время значилось: «Орган ЦК ЛКСМУ по Черноморскому экономическому раойну». Хотя была она уже давно органом обкома…

– В какой-то момент Женя Голубовский, ныне, как ты знаешь, здравствующий, слава Богу, задал мне простой вопрос: «Мальчик, я тебя тут уже сто лет вижу. Может, ты чем-то еще занимаешься, чем-то увлекаешься?» Я говорю: «Спортом». «Ну, спорт – это не мое. Может, что-то еще? Что-то коллекционируешь (марки, значки)?».  «А давай, ты возьмешь каких-то пару своих коллекций марок, еще чего-то и напишешь о них». Для меня это была просто непонятная какая-то история – что значит «напишешь»? Писать-то я умел, но  не понимал, как это я возьму вдруг – для газеты что-то напишу. И это «что-то» напечатают. Потом я пришел домой, сделал какие-то репродукции нескольких серий марочек.  И что-то набросал. Написал. Текст сохранился, могу показать….

Прошу любить и жаловать.

– Одно название чего стоит!

– Честно, я не уверен, что названия придумывал все я. Возможно, что это дал Евгений.. В данном случае  важен сам факт,  вот это есть то, с чего я начинал.

– Там дата какая?

– 1968 год. Я в 7-ом классе всего лишь учился к тому времени. Но не думаю, что этом здании есть хоть один человек, который опубликовал (тебя я не беру в учет), заметку раньше  этой даты.

Полагаю, и вне этого храма журналистики сегодня мало найдётся таких. Мы – по Фенирмору Куперу, что-то вроде последних из могикан. Но тогда, в милые те времена, когда эта наша беседа была ещё очень далеко за горизонтом, – как ты сам воспринимал  газетную литературу?

– Честно скажу, в то время – никак. Для меня это вообще было какое-то не совсем понятное занятие – при том, что отец работал в газете уже на тот момент не один год…

– Но ты приходил в газеты, болтался в редакцях,  видел-слышал тех людей.

– Да, конечно. И они тогда были никакие не ветераны, молодые, энергичные – может быть, даже не в меру. В редакциях всегда было оживлённо, шумно. И все действовали – фактически непрерывно.

–  Кого ты  лично видел-слышал?

– Голубовского, Барановского, Михайлика, Шевцова, Беллу Керман. Были  еще Миша Малеев, Люда Гифрих, Деревянко, Варламов, Рудик Феденев, Беленьков, Лисаковский.

– Ну, это ж люди  были – будь здоров! Личности…

– Да, конечно, для меня было очевидно, что это необычная, не серая публика. По-моему, Григорянца я еще застал. Галя Семенова была, очень серьезная женщина. Вадик Овсянников, Ян Сафронский – очень был своеобразный и интересный человек. Была масса достаточно колоритной публики.  Больше того, эти люди иногда собирались у нас дома.  Знаешь, когда тебе 12-13 лет, ты немножко иначе это воспринимаешь. Когда мне уже было 15-16,   где-то почувствовал: наверное, это то, чем я хотел бы заниматься.  Конечно, я уже присматривался к этим людям более внимательно. Прекрасно помню,  в отделе культуры (вернее,  в закоулке культуры, если его можно так назвать) –  висела огромная, сшитая из нескольких листов ватмана штуковина, на которой каждый какие-то хохмы оставлял.

На ней значилось: «Афонаризмы для служебного пользования». Нарисовал заголовок Саша Ануфриев – редакционный художник. Ты наверняка и его видел.

– Ну, конечно. , Цикун потом художником работал

– Ну, это все потом, а первым был Саша Онуфриев. А после него – Игорь Божко. А хохмы писали все. Варламав, помню, написал для Людмили Гипфрих: «Люди гипфрих за метал». А ниже – ясно кто ответил:  «Не варламывайтесь».

– Да, не забыть бы: редакция становиласт выставочным залом.  Уже в 60-е годы там начали выставлять в большой комнате художественные выставки. Неофициальные, ты же помнишь.

– Ещё бы не помнить. Моя была первая. В шестьдесят четвёртом.

– Кимыч, я не помню, чья была первая, и я не буду ни утверждать, ни спорить.

– С выставочным делом связана история – редакционная притча. Съехали из обкома на Пушкинскую, там несколько было учреждений. И какой-то там был «Укррыбводземхоз. Приходили туда люди по делам, заблуждались и попадали по ошибке в редакцию.  Мне Белла рассказывала, что пришел какой-то заблудившийся и поблуждавший,  посмотрел на мои картины и сказал с ненавистью:  «У-у-у, абстругалисты проклятые!». Все смеялись. Так ко мне прилип ярлык – «Абструганист».

– Ну, там выставляли многие из той публики, которая называлась одесским авангардом.

– «Отвергнутые официальным салоном» –  нас так называли.

– Да, да, да. Ну, т.е. не пускали в Союз художников. Очень много там такой публики, они все крутились как-то вокруг «Искры».

– «Черноморка», «Знамя», все-таки,   были слишком солидными и даже, признаться, занудными.  А молодёжка – совеобразным клубом. И тебе, пацану, наверно, было интересно?

– Конечно. Ещё как. Это привлкало и увлекало.

– И спортсмены  приходили.

– Там вообще всегда была тусовочка.  Когда сам там работал,  иногда задавал себе вопрос «Как здесь вообще можно работать?». Был огромный кабинет (четыре стола), через него ты проходил в дальние комнаты,  в другой отдел, где стояло еще три стола, а, пересекая  наискосок – попадал в секретариат, и там сидел Ардановский.

– Это тот, который  Толика Мазуренко учил.

– Да, именно. По телефону никто не звонил, все перекрикивались.

– Мягко говоря, в редакции всегда оживленно было.

– Когда я какое-то время сидел в этой большой комнате, причем там был отдел спорта, отдел учащейся молодежи.

– А Лившин работал, Семён. Он подписывался «Перший Липший».

– И Сема, кстати говоря, вел в конце 60-х Школу молодого журналиста. Когда я реально определился для себя с эти делом,  перешел в 116-ю,  в литературный класс , в это же время действовала  Школа молодого журналиста.  По-моему, чуть ли не первый выпуск был организован. И там Сема читал, потом Голубовский, Кердман. Ну, в целом понравилась атмосфера. Ты же понимаешь, каждый человек доволен тогда, когда он видит какой-то результат. Для подростка какой результат? Ты видишь свою фамилию в газете.  К тому же,   тебе еще говорят, что можно зайти в кассу, получить каких-то пару рублей.

– Первый свой гонорар ты должен помнить. Я свой первый запомнил. 12 строчек – 1 р. 49 коп.

– Рубля 2, наверно.

– Ну, это кое-что.

–  В те времена рубль-два – это были деньги. Моя мама получала зарплату –  65 рублей в месяц.

– Ну, настроенческая сфера понятна. Позитив.  А дальше начинается…

– А дальше начинается жзнь, Как  правильно сказать…  в рваном ритме  уже более привычная вещь, т.е. когда увидели, что я чего-то там пишу, что я в состоянии слова составлять более-менее связно в предложение, тут нарисовался Ян Сафронский, который говорит: «Подожди. Ты ж сам спортом занимаешься, а вот же будут соревнования. А почему бы тебе не написать?». Уже какие-то события происходят где-то в школьной жизни, я говорил: «Вот было то-то. Надо?» «Давай, напиши». Потом, опять же, когда Школа молодого журналиста, Сема очень любил организовывать эту публику в какие-то рейды по проверке подготовки школ к учебному году, подготовке пионерских лагерей к сезону. И вот мы такой небольшой бригадой ( потом из нее, конечно, выпадало 90% людей), оставался один я, один кто-нибудь из штатных сотрудников и какой-нибудь теоретический инструктор физкультуры, который, конечно же, не писал ни слова. И садились, делали какой-то отчет, обзор и т.д. То меня послали на конкурс молодых токарей. Кому охота было в воскресенье туда идти. Ну, в общем, такое закрутилось. То в поход пошли, то я был во флотилии юных моряков. Ну, а дальше –  прощай, школа, здравствуй, университет. Филфак.  С пониманием, что тебе нужен не только диплом филолога, но и  некий объем информации, знаний и навыков.

Но тут интересный момент. Твой папаша хорошо знал журналистику. Не только – вообще журналистику, вторую древнейшую, а нашу, родную, конкретную, провинциальную. Правда, в то время ещё не захолустную, как сегодня. Но – ту, реальную. Одесскую. Миша ведь знал-понимал – что тебе предстоит на самом деле? Обычно родители или соглашаются, или заставляют, или возражают.

– Знаешь, у меня вообще с родителями были, с моей точки зрения, отношения, близкие к идеальным. Сейчас,  с годами, когда я имею тоже кучу детей, внуков и т.д., я понимаю, что это был, наверно, самый идеальный вариант, т.е. они особо не вмешивались в мои дела. В газетной работе мы с отцом, в общем, напрямую не пересекались, потому что все-таки он,  был в первую очередь,  фоторепортером пишущим. Он иногда дома  давал  почитать своё,  уже в моем раннем возрасте доверял мне свои тексты.  Мы с ним часто отбирали его фотографии. Эта степень доверия, собственно говоря, вырабатывала некий профессионализм подсознательно: ты уже не просто с позиций какого-то пацана к этому относился. Ты уже – тот, которому что-то доверили…

Продолжение следует

Подписывайтесь на наши ресурсы:

Facebook: www.facebook.com/odhislit/

Telegram канал: https://t.me/lnvistnik

Почта редакции: info@lnvistnik.com.ua

Якщо ви знайшли помилку, будь ласка, виділіть фрагмент тексту та натисніть Ctrl+Enter.

Leave a Reply